Меню Рубрики

Дарю тебе железное кольцо бессонницу восторг и безнадежность

Анализ стихотворения Марины Цветаевой «Дарю тебе железное кольцо»
(отрывок из эссе «Технология творчества», часть первая).

Эпиграф. «Юрию З. – серебряный китайский, Павлику – немецкий, чугунный с золотом, с какого-нибудь пленного или убитого – чугунные розы на внутреннем золотом ободе: с золотом скрытым, зарытым. При нем — стихи».
Марина Цветаева. «Повесть о Сонечке»

Дарю тебе железное кольцо:
Бессонницу — восторг — и безнадежность.
Чтоб не глядел ты девушкам в лицо,
Чтоб позабыл ты даже слово — нежность.

Чтоб голову свою в шальных кудрях
Как пенный кубок возносил в пространство,
Чтоб обратило в угль — и в пепл — и в прах
Тебя — сие железное убранство.

Когда ж к твоим пророческим кудрям
Сама Любовь приникнет красным углем,
Тогда молчи и прижимай к губам
Железное кольцо на пальце смуглом.

Вот талисман тебе от красных губ,
Вот первое звено в твоей кольчуге, —
Чтоб в буре дней стоял один — как дуб,
Один — как Бог в своем железном круге!
Mapт 1919

Предыстория стихотворения такова: в 1919 году Марина Цветаева подарила Павлу Антокольскому подарок: чугунное кольцо с внутренним золотым ободом. При нем стихи: «Дарю тебе железное кольцо».
Спустя некоторое время Антокольский женился и распилил кольцо на два обручальных: золотое и чугунное. Распиленные кольца получились тонкими. Золотое колечко жены вскоре сломалось, а свое чугунное кольцо поэт потерял, когда набирал уголь в угольном сарае.

«Дарю тебе железное кольцо:
Бессонницу — восторг — и безнадежность.
Чтоб не глядел ты девушкам в лицо,
Чтоб позабыл ты даже слово — нежность».

Стихотворение о кольце начинается с железного кольца и заканчивается железным кольцом (кругом). Кольцо есть в каждом из четырех четверостиший: как подарок, как магическое украшение, как талисман и как броня, доспех.

«Дарю тебе железное кольцо:
Бессонницу — восторг — и безнадежность».
Бессонница – восторг — и безнадежность – это похоже на что?
Это похоже на процесс создания стихотворения: сначала бессонница, как предчувствие. Потом восторг – вдохновение, взлет, прорыв и создание стихотворения. Потом безнадежность – опустошение после написания стихотворения. И потом снова бессонница как предчувствие… Цикл творчества, круг творчества, кольцо.

Вообще цикл «Бессонница — восторг — и безнадежность» напоминает не только творческий процесс создания произведений искусства. Это похоже и на любовь, на страсть: «Бессонница – предчувствие любви, восторг – развитие любовных отношений, кульминация любви, и безнадежность – разочарование в любимом человеке». Но в любви возможен и еще один этап: после разочарования наступает реальное видение, то есть принятие любимого человека таким, какой он есть.

В данном случае речь идет именно и только о творческом процессе. Цветаева очень точно подбирает слова: «Бессонница — восторг — и безнадежность».
Какое слово закрепляет этот круг, этот цикл из трех слов-этапов именно за творческим процессом? Это слово – безнадежность.
Почему «безнадежность»?
Это становится понятным из второй строфы стихотворения.

«Чтоб не глядел ты девушкам в лицо,
Чтоб позабыл ты даже слово — нежность».

Почему поэту Антокольскому нельзя смотреть девушкам в лицо? Девушка – это не горгона Медуза, взгляд которой обращает в камень.

Когда смотришь человеку в лицо, то вольно или невольно читаешь эмоции в его глазах. И загружаешься этими эмоциями.
Нельзя смотреть в лицо человеку, который для тебя много значит, — говорит Цветаева Антокольскому. Необходимо забыть все слова, которые всплывают в памяти при виде этого значимого человека. Эмоции цепляют человека и держат его в реальном мире, пришпиливают к этому миру, как бабочку к гербарию. А ему надо взлететь в эмпиреи. Речь идет не обо всей жизни поэта, а о моменте написания стихотворения. Нужно уметь освободиться от эмоций, нужно научиться становиться никем, ничем и звать никак. Чтобы раствориться в стихии, нужно стать веществом, способным к растворению. Чем полнее погружение в стихию, тем точнее будет услышан результат погружения-растворения: стихи.
Вот так в двух строчках Цветаева дает рецепт, секрет проникновения в метафизику.

«Чтоб голову свою в шальных кудрях
Как пенный кубок возносил в пространство»

С пенным кубком, вознесенным в пространство, с шальными кудрями в стихотворение врывается Пушкин. Пушкин с Вальсингамом и девой-розой из «Пира во время Чумы»: «Бокалы пеним дружно мы // И девы-розы пьем дыханье, // Быть может… полное Чумы».
Возможно, чугунные розы и золото внутренней грани перстня, подаренного Антокольскому, вызвали ассоциацию с девой-розой, с шотландкой Мэри с «желтыми волосами» из «Пира во время чумы». Возможно, и молодой Антокольский был похож на Пушкина, что вызвало эту цепочку ассоциаций в стихотворении.
Стихотворение, описывающее творческий процесс, невозможно для Цветаевой без Пушкина и без его гимна Чуме. Гимн Чуме очаровал Цветаеву еще в юности, и причину этого очарования Цветаева объяснила самой себе и нам в возрасте 40 лет, в эссе «Искусство при свете совести». Гимн Чуме – это высшая степень растворения в стихиях, это идеальный вариант творческого процесса.

…Стихи похожи на сгустки энергии, на виртуальные шаровые молнии, на сверхплотные элементы «черных дыр»: они живут внутри нас и воздействуют своей энергией на наше сознание. В результате этого воздействия происходит осознавание метафор стихотворения, и целый мир, сжатый до размеров нескольких четверостиший, раскрывается в понимание процессов, в понимание стихий, разворачивается в текст. Так гениальные стихи Цветаевой, Мандельштама, Одена развернулись в сознании Бродского в его конгениальные эссе, и открыли нам подводный мир великой поэзии.
Предполагаю, что эссе Цветаевой «Искусство при свете совести» возникло из «Железного кольца», из этих 16-ти строк, подаренных Антокольскому. Стихотворение родилось в 1919 году, тринадцать лет своей энергией воздействовало на сознание Цветаевой и, в итоге, развернулось в эссе, раскрывающее формулу гения, описывающее процесс творчества.

«Чтоб обратило в угль — и в пепл — и в прах
Тебя — сие железное убранство».
Что обращает в уголь, пепел, прах?
Огонь. Стихия огня.

«Чтоб обратило в угль —… //Тебя — сие железное убранство».
В этих строках в угль обращает железное убранство – кольцо, круг творчества.
Надел кольцо и сгорел, исчез, растворился?
Чтобы раствориться в стихии слова, стихии поэзии, нужно стать никем, ничем и звать никак, то есть, пережить почти психологическую смерть личности. Уничтожить, сжечь самого себя.

«Дать себя уничтожить вплоть до какого-то последнего атома, из уцеления (сопротивления) которого и вырастает — мир» — говорит Цветаева в эссе «Искусство при свете совести».
Вот откуда возникла – безнадежность, как часть творческого процесса. Человек, который уничтожил себя до какого-то последнего атома, сжег себя, превратился «в пепл и в прах», растворился в стихиях, переживает психологическую смерть, потерю собственного «Я». Пусть временную, но потерю.
Поэтому после творческого взлета: «бессонница — восторг» теоретически должно возникать ощущение безнадежности, депрессии. Постепенно ситуация выравнивается, психика восстанавливается, но момент безнадежности неизбежен. Это – следствие растворения в стихиях, побочное действие, как пишут на инструкциях к лекарству.

«Когда ж к твоим пророческим кудрям
Сама Любовь приникнет красным углем,
Тогда молчи и прижимай к губам
Железное кольцо на пальце смуглом».
Что же получается, что поэту нельзя любить? Как завидит красивую девушку, сразу мысленно: «чур, чур меня» и железное кольцо прижимает к губам, как оберег?
Нет, здесь про что-то другое.

Пророческие кудри – это снова Пушкин как символ Поэта. Пушкин и его стихотворение «Пророк» о предназначении поэта: «И, обходя моря и земли, / Глаголом жги сердца людей».

«Сама Любовь приникнет красным углем»
Любовь, приникшая к кудрям. Обычно в голову, в кудри матери целуют детей. Может быть, речь идет о материнской любви? Может быть, Цветаева говорит о своей матери, которая мечтала, чтобы дочь стала музыкантом, а не поэтом?
Наверно, и о любви материнской, и о любви между мужчиной и женщиной, то есть, о любви, которая сжигает, которая требует полной отдачи, которая диктует свои условия.

«Тогда молчи и прижимай к губам
Железное кольцо на пальце смуглом».
Молчи – то есть, не отвечай на поцелуй?
Прижимай к губам руку, ладошку с надетым на палец заветным кольцом-оберегом? Это похоже на жест ребенка, зажимающего себе рот ладонью.
Может быть, ребенок, зажимающий рот ладонью, эта сама Цветаева в детстве, с ее ранним восприятием себя, как поэта и тайным сопротивлением матери, видевшей в ней музыкантшу?

Слово уголь звучит дважды: во второй и в третьей строфе.
Железное кольцо во второй строфе сжигает поэта, обращает его «в угль — и в пепл — и в прах».
Дарю тебе кольцо, чтобы ты, как птица Феникс, сжигал сам себя и снова возрождался из пепла. Самосожжение и возрождение из пепла, растворение в стихии огня и самовосстановление из какого-то последнего атома – это тоже цикл, круг, круг творчества
Цветаева 13-ю годами позже напишет:
«Пока ты поэт, тебе гибели в стихии нет, ибо все возвращает тебя в стихию стихий: слово.
Пока ты поэт, тебе гибели в стихии нет, ибо не гибель, а возвращение в лоно.
Гибель поэта – отрешение от стихий. Проще сразу перерезать себе жилы».
Пока ты поэт – ты не погибнешь в стихии слова.
Но есть и другие стихии…
В третьей строфе появляется Любовь, приникающая к кудрям поэта красным углем. Любовь, которая может сжечь, поглотить без остатка. Эпитет красный ассоциируется с розой, девой-розой из пушкинского «Пира во время Чумы». Речь идет о явлении, таком же сильном, как Чума.
И вот тут надо молчать и прижимать к губам железное кольцо.

В этих четырех строках третьей строфы Цветаева дает рецепт сопротивления стихиям, силам, которые могут растворить в себе без остатка, раздавить. Потому что, кроме способности растворяться в стихиях, столь важной для поэта, должна быть еще воля к победе, к исполнению своего предназначения.
Чтобы не случилось, какие бы силы не призывали тебя свернуть на другую дорогу, даже если это сама Любовь, помни о том, кто ты и не изменяй избранному пути.
И еще сила воли нужна для того, чтобы восстанавливаться после растворения в стихиях, собирать себя из горстки пепла, «из последнего атома» и двигаться дальше.

«Вот талисман тебе от красных губ,
Вот первое звено в твоей кольчуге, —
Чтоб в буре дней стоял один — как дуб,
Один — как Бог в своем железном круге!»
И еще одно условие творчества: одиночество.
«Творчество – общее дело, творимое уединенными» — напишет Цветаева в 1932 году в эссе «Владимир Маяковский и Борис Пастернак».
В творчестве нет рабочего коллектива и корпоративного духа. Нет календарного графика и плана продаж. Нет начальника, который определяет объем и состав работ, и платит зарплату.
Точнее, начальник есть – стихия слова.
Задача – услышать слова и довести услышанное до первоначального совершенства.
Оплата? Бессмертие.

«Вот талисман тебе от красных губ»
Будут хвалить медовыми устами, «красными губами», будут ругать: никого не слушай, слушай только себя.

«Вот первое звено в твоей кольчуге»
Необходимо выработать защиту: защиту от похвал, защиту от критиков, защиту от самого себя. Защита – кольчуга из железных колец творчества. Чем чаще проходишь этот путь: «Бессонницу — восторг — и безнадежность», тем крепче защита: кольчуга обрастает железными кольцами, вяжется, как ткань стихотворения…

«Чтоб в буре дней стоял один — как дуб,
Один — как Бог в своем железном круге!»
Верить в себя, когда никто не верит. Верить в свой путь, в свое предназначение. И в этой вере поэт одинок.
И в своем творчестве поэт – одинок. Одинок в состоянии безнадежности, когда надо возродиться к жизни из «последнего атома». Когда надо собрать себя по частям, восстать из пепла, как птица Феникс. Должна быть воля к творчеству, воля к одиночеству.
Воля по трактовке Цветаевой — это последний атом сопротивления стихиям: «Гения без воли нет, но еще больше нет, еще меньше есть – без наития. Воля – та единица к бессчетным миллиардам наития, благодаря которой только они и есть миллиарды (осуществляют свою миллиардность) и без которой они нули – то есть пузыри над тонущим. Воля же без наития – в творчестве – просто кол. Дубовый. Такой поэт лучше бы шел в солдаты».

«Чтоб в буре дней стоял один — как дуб,
Один — как Бог в своем железном круге!»
Один – как дуб. Корнями глубоко в питающую землю.
Один – как Бог. Потому что – как создатель. Творит – создает.

Один – и все.
Поэт и толпа.
Он – в железном круге, круге творчества, обреченный или избранный растворяться, умирать и возрождаться к жизни.
Остальные — за кругом.

источник

  • аватарки для мужчин (5)
  • Археология — древние цивилизации (27)
  • архитектура зодчество памятники (233)
  • Афоризмы (181)
  • балет (44)
  • ваш сад (7)
  • видео (4962)
  • Всемирное Наследие Юнеско (42)
  • декупаж (1)
  • джаз (19)
  • Для блогов (27)
  • Для комментов (4)
  • для компа (36)
  • ЖЗЛ (1572)
  • животный мир (240)
  • жизнь философия мечты (49)
  • здоровье (448)
  • знаменитости (1251)
  • избранное (1467)
  • интересно (770)
  • интерьер в доме (40)
  • Искусство (662)
  • История России (1533)
  • Камчатка (216)
  • картины живопись художники (1596)
  • кино (230)
  • коллаж (17)
  • коллекции (10)
  • консервирование овощей (31)
  • Красота человеческого лица (6)
  • кулинария (234)
  • Культурное наследие России (19)
  • Кэтрин Пирс (1)
  • легенды (124)
  • мгновения жизни (2664)
  • мир непознанного магия растений (136)
  • мир фото (1547)
  • мой компьютер (1)
  • мудрости жизни (736)
  • музыка (952)
  • музыка «Китайская лечебная» (12)
  • музыка «Мантры» (35)
  • музыка «Ретро» (861)
  • музыка «Танго» (50)
  • музыка инструментальная (597)
  • Музыка классическая (485)
  • Напитки и коктейли (59)
  • Натюрморты (227)
  • океаны и моря (141)
  • опера (13)
  • оперетта (2)
  • оперетта (0)
  • опыт в жизни юмор (6)
  • открытки разные (6)
  • полезно (119)
  • поэзия поэты (5715)
  • праздники православие (295)
  • Приметы (153)
  • природа (698)
  • притчи (268)
  • приятного аппетита (2)
  • проза (857)
  • психология (347)
  • разное (551)
  • личное (175)
  • рамки разные (310)
  • религия (77)
  • романсы (131)
  • романтика (44)
  • самоцветы (5)
  • Самые загадочные места на планете Земля (46)
  • сказки (110)
  • соусы маринады (4)
  • ссылки (689)
  • стихи разные (709)
  • страны путешествия (302)
  • страны чудеса света (15)
  • схемы оформления дневника (71)
  • тайное и неизведанное (70)
  • Танцы (46)
  • творчество роспись (12)
  • телевидение (2)
  • тесты (140)
  • уроки для дневника (163)
  • философия (43)
  • флеш-картинки (6)
  • фоны (0)
  • фотогенератор (6)
  • фэнтези (15)
  • цитаты (437)
  • юмор-юморина (460)

Моему лучшему другу Сандро-Поздравление в День его Рождения! &nbs.

В зимний день рождения для Саши (Сандро5) стихи Ирины Самариной в подарок С днем рождения тебя, С.

Много красок и слов утекло с тех годов .. П.

Не исчезай .. Отцветший шиповник не зацветет, &nb.

«Дарю тебе железное кольцо: Бессонницу — восторг — и безнадежность. Чтоб не глядел ты девушкам в лицо, Чтоб позабыл ты даже слово — нежность.…

«Дарю тебе железное кольцо:

Бессонницу — восторг — и безнадежность.

Чтоб не глядел ты девушкам в лицо,

Чтоб позабыл ты даже слово — нежность.

Чтоб голову свою в шальных кудрях

Как пенный кубок возносил в пространство,

Чтоб обратило в угль — и в пепл — и в прах

Тебя — сие железное убранство.

Когда ж к твоим пророческим кудрям

Сама Любовь приникнет красным углем,

Тогда молчи и прижимай к губам

Железное кольцо на пальце смуглом.

Вот талисман тебе от красных губ,

Вот первое звено в твоей кольчуге, —

Чтоб в буре дней стоял один — как дуб,

Один — как Бог в своем железном круге!»

«П. АНТОКОЛЬСКОМУ» Марина ЦВЕТАЕВА

«Поздняя осень 1918 года, не то октябрь, не то ноябрь. Мне сказали, что на кухне меня спрашивают. Я вышел и вижу в полумраке силуэт женщины с маленькой девочкой. Она сказала, что должна передать мне привет от одного общего знакомого, предложила спуститься вниз и проводить её.

Мы вышли. Шёл мелкий, мокрый снег. Я услышал, что она только что вернулась с Дона, провожала мужа, который бежал к белым… Моя спутница не назвала себя. Мы шли по Пречистенскому бульвару.

Она сказала, что Сергей в вагоне читал мои стихи и они ей понравились. Было темно. Я не видел её лица. Она говорила чуть отрывисто, высоким голосом.

В подборе слов, в манере произносить их чувствовалась особая выучка. Она выбирала слова точнее, чем это требуется в житейском разговоре. Каждая фраза была по-своему отточена, не скажу кругла или изящна, нет, просто отточена.

И вдруг меня осенила догадка! Как же! — Скажите, вы не Марина Цветаева? – обратился я к собеседнице. — Да, это я. Мы условились встретиться ещё. Она позвала меня к себе. Марина ввела меня в свою комнату. Это была крохотная мансарда с низким потолком. Здесь и днём было темно, так как единственное окно всегда было плотно занавешено.

Марина была ночной птицей и день превратила в ночь. Мебель была старая, дедовских времён, дворянская. Какой-то секретер, какие-то ампирные канделябры, чучело орла на стене, маленькие французские книжки начала прошлого века, широкая тахта, покрытая ковром, — да мало ли в Москве странных человеческих берлог, ещё и поныне дышащих прошлым, мрачно говорящих о чьём-то чудаческом одиночестве!

Читайте также:  6 месяц беременности сильная бессонница

Я перевидал их многое множество на своём веку, но комнаты Марины не забуду никогда. Она была воплощением неблагополучия, неустройства, полного презрения к хозяйству, к быту. Всё вверх дном, в беспорядке, в забросе, как будто это старая корабельная каюта, пережившая двенадцатибалльный шторм. Хозяйка сварила кофе на маленькой спиртовке, поставила корзинку с чёрными сухарями. Впоследствии оказалось, что это вообще её единственная пища.

Я пробыл у неё всю ночь, и много раз приходил потом. Очень пылкая дружба соединила нас. Имя этой дружбы: поэтическое братство. Любви между нами не было.

Стихи Марины в то время представляли собой поэтический дневник, который она вела непрерывно, изо дня в день. Всё, что она думала и чувствовала, противоречивое, смутное, бесформенное, глубоко личное или общезначимое, — всё это немедленно, по горячим следам превращалось в короткие стихи.

Она жила только для того, чтобы писать стихи. Это была стенограмма минутных прихотей, но за прихотями всегда стояла душа, живая, изменчивая, ещё очень молодая — может быть, молодая навсегда.

Марина была рослая, некрасивая женщина с открытым, скуластым русским лицом, стриженая по-курсистски, с ровной чёлкой на лбу. Она шагала по улице широкими мужскими шагами. Через плечо у неё висел охотничий патронташ, набитый папиросами. Все её дружбы — это короткие, но очень пылкие и восторженные привязанности.

Они возникали внезапно и исчезали без следа. Впрочем, след всегда оставался в стихах. Марина зачёркивала не стихи, а предмет своего увлечения.

Вообще, многое она впервые открыла мне в поэзии. Через неё, сквозь неё я начал понимать Лермонтова, Гёйне. Я по-новому, как-то легче и свободнее отнёсся к своим собственным пьесам и стихам. Дружа с нею, я понял, что воистину не боги горшки обжигают, что искусство можно делать голыми руками.

Я увидел кухню очень одарённого и оригинального поэта и понял, что эта кухня, пожалуй, не лучше моей. Крылатое и лёгкое шло от Марины. Пушкинской «внутренней свободой» полно было её существо. Она всегда была в устремлении, в душевном порыве, — бессонная, смелая, по-настоящему она любила даже не себя, а свою речь, своё слово.

Но и чужое слово она любила вполне бескорыстно и готова была трубить в честь чужой славы день и ночь. Множество людей прошло и ежечасно проходило перед её глазами. На основе мимолётного, случайного впечатления она строила фантастический образ того или другого из встреченных ею людей, и фантастики своей придерживалась. Выходило, что X — это чёрт, Y — будущий Гоголь, Z —Казанова.

Романтические реминисценции раздавались, как дарственные грамоты. Она возводила случайных проходимцев в бог знает какой сан, делала это наивно, в силу свойственной ей ребяческой игры в мир, в любовь, в таинственно важные отношения между всеми нами. Внезапно Марина исчезла. Я узнал, что её нет в России. Она стала эмигранткой. Прошли многие годы….

Перед самой войной Марина вернулась в Москву с сыном, шестнадцатилетним высоким юношей, очень на неё похожим. Она пришла ко мне — седая, полная дама. Немногословная, настороженная, может быть чуть-чуть враждебная. Разговор был деловой, профессиональный, скучный. Марина не хотела даже остаться, чтобы выпить чаю.

Потом я видел её и слышал чтение новой её поэмы у одного друга. А через год узнал о страшной её гибели в глухой деревушке на Каме. Шла война. Многие известия о гибели друзей и близких скрещивались друг с другом, как прожектора в ночном небе. Они безжалостно вытягивали свои длинные ручищи, а небо было чёрное, беззвёздное, полное новых угроз.

И гибель Марины затерялась в этом грозовом мраке так же, как года через два затерялась в нём гибель на фронте её любимого, единственного, никем не оплаканного сына. Совсем недавно в Коктебеле вдова Волошина рассказывала мне о безоблачном отрочестве Марины у блаженной черноморской бухты, под окнами Волошинского дома.

Он был ещё тоже не стар, этот чудак и отшельник парижской выучки, волосатый и бородатый мэтр, воротила московских вкусов. Легконогие девочки Цветаевы, Марина и Ася, обожали его. Он целовал их и гладил их русые кудри. А для них впереди был простор, путешествия, любовь, победная юность, крылатая походка. И снова простор. Ничего кроме простора.

И я понял, что жизнь Марины — несмотря на её ужасный конец — никогда не была и не могла быть несчастной. Она прожила свою жизнь вольно, как сама хотела, в безостановочном движении, радуясь тому, что всегда вокруг люди, которых она так умела идеализировать, создавая их портреты по своему образу и подобию.

Многое тяжёлое обрушилось на неё в последние годы её жизни, утрата мужа и дочери, полное одиночество в эмиграции, нерадостный возврат в Москву. Но всё это ничего не значило, всё переломил бы, переработал её вольный характер, её творческий дар.

И если в тот чёрный час она покончила с собой, значит действительно рядом с нею не нашлось ни одного человеческого лица, не было русской речи…»

(П.Г.Антокольский «О М.И.Цветаевой».

Автобиографическая повесть П.Антокольского «Мои записки». 1953. Фрагмент).

1 июля — 120 лет со дня рождения русского советского поэта,

переводчика драматурга Павла Григорьевича Антокольского (1 июля 1896 — 9 октября 1978).

На фото — Марина Цветаева (в 1924 году) и Павел Антокольский в молодости.

Стихи знаменитых поэтов о любви›

Седая даль, морская гладь и ветер Поющий, о несбыточном моля.

В такое утро я внезапно встретил Тебя, подруга ранняя моя.

Тебя, Марина, вестница моряны! Ты шла по тучам и по гребням скал.

И только дым, зеленый и багряный. Твои седые волосы ласкал.

И только вырез полосы прибрежной В хрустящей гальке лоснился чуть-чуть.

Так повторялся он, твой зарубежный, Твой эмигрантский обреченный путь.

Иль, может быть, в арбатских переулках. Но подожди, дай разглядеть мне след

Твоих шагов, стремительных и гулких, Сама помолодей на сорок лет.

Иль, может быть, в Париже или в Праге. Но подожди, остановись, не плачь!

Зачем он сброшен и лежит во прахе, Твой страннический, твой потертый плащ?

Зачем в глазах остекленела дико Посмертная одна голубизна?

Не оборачивайся, Эвридика, Назад, в провал беспамятного сна.

Не оборачивайся! Слышишь? Снова Шумят крылами чайки над тобой.

В бездонной зыби зеркала дневного Сверкают скалы, пенится прибой.

Вот он, твой Крым! Вот молодость, вот детство, Распахнутое настежь поутру.

Вот будущее. Стоит лишь вглядеться, Отыщешь дочь, и мужа, и сестру.

Тот бедный мальчик, что пошел на гибель. В соленых брызгах с головы до ног,–

О, если даже без вести он выбыл, С тобою рядом он не одинок.

И звезды упадут тебе на плечи. Зачем же гаснут смутные черты

И так далёко – далеко – далече Едва заметно усмехнулась ты?

Зачем твой взгляд рассеянный ответил Беспамятством,

едва только возник? То утро, та морская даль,

тот ветер С тобой, Марина. Ты прошла сквозь них!

Процитировано 5 раз
Понравилось: 12 пользователям

источник

«Повесть о Сонечке» Марина Цветаева писала в эмиграции, в 1936 году. Целью, с которой Цветаева принималась за работу, было воскресить умершую подругу – актрису Сонечку Голлидей. Но на страницах повести воскресла и сама молодая Цветаева, «окруженная тройным кольцом поклонения».
Время действия книги – 1919 год. Тогда М.Цветаева была частым и желанным гостем студии Евг. Вахтангова. Самые близкие отношения связали Марину с тремя студийцами – Павлом Антокольским, Юрием Завадским, Владимиром Алексеевым. С «Павликом» Марину роднит то, что он – не только актёр, но и поэт, входящий в круг избранных, душевно богатых людей. «Юрочка З.», близкий друг Павла, для Марины становиться не единомышленником, но – объектом поклонения, она любит в нём его «ангельскую» красоту. «Володя» — возникает как антипод «Юрочке», доброта красоты, олицетворение надёжности, силы.

Каждому из троих Марина дарит по перстню. И каждый раз этот подарок не просто следствие существующих уже дружеских отношений, но попытка – удержать, окольцевать, заключить союз.

Павлику Антокольскому Цветаева подарила немецкий чугунный перстень, «с какого-нибудь пленного или убитого — чугунные розы на внутреннем золотом ободе: с золотом — скрытым, зарытым. При нем — стихи:

Дарю тебе железное кольцо:
Бессонницу — восторг — и безнадежность.
Чтоб не глядел ты девушкам в лицо,
Чтоб позабыл ты даже слово — нежность.

Чтоб голову свою в шальных кудрях
Как пенный кубок возносил в пространство,
Чтоб обратило в угль — и в пепл — и в прах
Тебя — сие железное убранство.

Когда ж к твоим пророческим кудрям
Сама Любовь приникнет красным углем,
Тогда молчи и прижимай к губам
Железное кольцо на пальце смуглом.

Вот талисман тебе от красных губ,
Вот первое звено в твоей кольчуге —
Чтоб в буре дней стоял один — как дуб,
Один — как Бог в своем железном круге».

Этот подарок был и талисман, напутствие, и обещание. Чугунные розы и скрытое золото были для Марины не просто необычным сочетанием металлов, но метафорой поэта. Тайное золото поэтической души, соприкасаясь с грубой действительностью преобразует её, даёт ей новую форму, — вот послание, зашифрованное в этом подарке. Железный перстень – знак родства. Вручая его Антокольскому Цветаева признаёт в нём собрата по поэзии. Но дальнейший рассказ о судьбе перстня – печален:

«Однажды приходит — кольца нет. «Потеряли?» — «Нет, отдал его распилить, то есть сделать два.(Павлик, это будет меньше!) Два обручальных. Потому что я женюсь — на Наташе.» — «Ну, час вам добрый! А стихи — тоже распилили надвое?»

Потом — мы уже видались редко — опять нет кольца. «Где же кольцо, Павлик, то есть полукольцо?» — «М.И., беда! Когда его распилили — оба оказались очень тонкими, Наташино золотое сразу сломалось, а я ходил в подвал за углем и там его закатил, а так как оно такое же черное. » — «То давно уже сожжено в печке, на семейный суп. Роскошь все-таки — варить пшено на чугунных военнопленных розах, мной подаренных! »

Уничтожив перстень, Антокольский разрушает и узы душевного родства, соединявшие его с Цветаевой.

Юрию Завадскому Марина дарит серебренный китайский перстень. Этот дар – выбор (избранника), и утверждение своих прав на Юру «я первая подарила ему кольцо! ». В этом подарке противоречиво соединились и нерасчётливость любви, и желание заполучить власть над одариваемым: «счастлив ты – мне нету дела, так любовь моя велела, » — пишет Цветаева в посвященном Завадскому стихотворении. О судьбе китайского перстенька читатель узнаёт только, что его Юра «начищает мелом. — И не знает, что там написано, потому что он – китайский». Это не понимание Юрой сути и смысла полученного подарка, отдаляет его от Марины. Блестящий перстенёк, с которого новый владелец соскрёб тёмные наслоения времени становиться символом внешней красоты, лишённой внутреннего содержания. И в проскользнувшей в беседе случайной фразе – звучит вся сила разочарования: «Мелом – как-то мелко? »

С Володей Алексеевым уже ставшая привычной схема нарушается. На сей раз не Марина – дарит, а сам Володя преподносит ей кольцо, старинный перстень со своими инициалами «В.А.», и только тогда Марина дарит перстень – в ответ.

« — Марина Ивановна, вам всегда нравился мой перстень. Возьмите его! Я с первой минуты хотел вам его подарить, и с тех пор — чуть ли не каждую нашу встречу, но все — чего-то — ждал. Теперь оно настало. Это не подарок, Марина Ивановна, это — дань.

— Володя! Это, кажется, первое кольцо, которое мне дарят, всегда — я, и (сняла и держу) если я до сих пор вам не подарила — этого, то только потому, что уже дарила и Ю. 3., и Павлику, а скольким — до них! Я не хотела, я не могла, чтобы вы этим — как-то — стали в ряд.

— А как я им завидовал! Теперь могу сказать. И Павлику, и 3 скому — что с вашей руки — и такие прочные! Прямо (смеясь) — сгорал от зависти! Нет, Марина Ивановна, вы мне его непременно дадите, и я этим — не стану в ряд, в Студии — стал бы в ряд, но там, куда я еду. А если бы даже — в том ряду стоять не обидно.

Любуясь: — И щиток — пустой. Для имени. Я так привык его видеть на вашей руке, что теперь моя собственная мне будет казаться вашей. (Держа на отлете.) — А у 3 ского — меньше. У 3 ского — с китаянки, а у меня — с китайца, с китайского мудреца.

— Самого простого кули, Володечка.

— А если он еще вдобавок и кули. весь социальный вопрос разрешен! »

Завязавшийся между Мариной и Володей подарочный диалог не случайно напоминает кульминационную часть обряда венчания. Обмениваясь кольцами, Марина и Володя не только дают друг другу памятки на предстоящую разлуку, но и признаются друг другу в любви.

Портал Стихи.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Ежедневная аудитория портала Стихи.ру – порядка 200 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более двух миллионов страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

© Все права принадлежат авторам, 2000-2020 Портал работает под эгидой Российского союза писателей 18+

источник

Ночи без любимого – и ночи
С нелюбимым, и большие звезды
Над горячей головой, и руки,
Простирающиеся к Тому –
Кто от века не был – и не будет,
Кто не может быть – и должен быть…
И слеза ребенка по герою,
И слеза героя по ребенку,
И большие каменные горы
На груди того, кто должен – вниз…

Знаю все, что было, все, что будет,
Знаю всю глухонемую тайну,
Что на темном, на косноязычном
Языке людском зовется – Жизнь.

Между 30 июня и 6 июля 1918

Клонится, клонится лоб тяжелый,
Колосом клонится, ждет жнеца.
Друг! Равнодушье – дурная школа!
Ожесточает оно сердца.

Жнец – милосерден: сожнет и свяжет,
Поле опять прорастет травой…
А равнодушного – Бог накажет!
Страшно ступать по душе живой.
Друг! Неизжитая нежность – душит.
Хоть на алтын полюби – приму!
Друг равнодушный! – Так страшно слушать
Черную полночь в пустом дому!

Каждый стих – дитя любви,
Нищий незаконнорожденный.
Первенец – у колеи
На поклон ветрам – положенный.

Сердцу ад и алтарь,
Сердцу – рай и позор.
Кто отец? – Может – царь.
Может – царь, может – вор.

Проще и проще
Пишется, дышится.
Зорче и зорче
Видится, слышится.

Меньше и меньше
Помнится, любится.
– Значит, уж скоро
Посох и рубище.

Не смущаю, не пою
Женскою отравою.
Руку верную даю –
Пишущую, правую.

Той, которою крещу
На ночь – ненаглядную.
Той, которою пишу
То, что Богом задано.

Левая – она дерзка,
Льстивая, лукавая.
Вот тебе моя рука –
Праведная, правая!

Поступь легкая моя,
– Чистой совести примета –
Поступь легкая моя,
Песня звонкая моя –

Бог меня одну поставил
Посреди большого света.
– Ты не женщина, а птица,
Посему – летай и пой.

Дружить со мной нельзя, любить меня –
не можно!
Прекрасные глаза, глядите осторожно!

Баркасу должно плыть, а мельнице – вертеться.
Тебе ль остановить кружащееся сердце?

Порукою тетрадь – не выйдешь господином!
Пристало ли вздыхать над действом
комедийным?

Любовный крест тяжел – и мы его не тронем.
Вчерашний день прошел – и мы его схороним.

Не успокоюсь, пока не увижу.
Не успокоюсь, пока не услышу.
Вашего взора пока не увижу,
Вашего слова пока не услышу.

Что-то не сходится – самая малость!
Кто мне в задаче исправит ошибку?
Солоно-солоно сердцу досталась
Сладкая-сладкая Ваша улыбка!

– Баба! – мне внуки на урне напишут.
И повторяю – упрямо и слабо:
Не успокоюсь, пока не увижу,
Не успокоюсь, пока не услышу.

Вы столь забывчивы, сколь незабвенны.
– Ах, Вы похожи на улыбку Вашу! –
Сказать еще? – Златого утра краше!
Сказать еще? – Один во всей вселенной!
Самой Любви младой военнопленный,
Рукой Челлини ваянная чаша.

Друг, разрешите мне на лад старинный
Сказать любовь, нежнейшую на свете.
Я Вас люблю. – В камине воет ветер.
Облокотясь – уставясь в жар каминный –
Я Вас люблю. Моя любовь невинна.
Я говорю, как маленькие дети.

Друг! Все пройдет! Виски в ладонях сжаты,
Жизнь разожмет! – Младой военнопленный,
Любовь отпустит вас, но – вдохновенный –
Всем пророкочет голос мой крылатый –
О том, что жили на земле когда-то
Вы – столь забывчивый, сколь незабвенный!

Мне тебя уже не надо,
Милый – и не оттого что
С первой почтой – не писал.

И не оттого что эти
Строки, писанные с грустью,
Будешь разбирать – смеясь.

Читайте также:  32 недели беременности началась бессонница

(Писанные мной одною –
Одному тебе! – впервые! –
Расколдуешь – не один.)

И не оттого что кудри
До щеки коснутся – мастер
Я сама читать вдвоем! –
И не оттого что вместе
– Над неясностью заглавных! –
Вы вздохнете, наклонясь.

И не оттого что дружно
Веки вдруг смежатся – труден
Почерк, – да к тому – стихи!

Нет, дружочек! – Это проще,
Это пуще, чем досада:

Мне тебя уже не надо –
Оттого что – оттого что –
Мне тебя уже не надо!

Не поцеловали – приложились.
Не проговорили – продохнули.
Может быть – Вы на земле не жили,
Может быть – висел лишь плащ на стуле.

Может быть – давно под камнем плоским
Успокоился Ваш нежный возраст.
Я себя почувствовала воском:
Маленькой покойницею в розах.

Руку на сердце кладу – не бьется.
Так легко без счастья, без страданья!
– Так прошло – что у людей зовется –
На миру – любовное свиданье.

Ты меня никогда не прогонишь:
Не отталкивают весну!
Ты меня и перстом не тронешь:
Слишком нежно пою ко сну!

Ты меня никогда не ославишь:
Мое имя – вода для уст!
Ты меня никогда не оставишь:
Дверь открыта, и дом твой – пуст!

Дарю тебе железное кольцо:
Бессонницу – восторг – и безнадежность.
Чтоб не глядел ты девушкам в лицо,
Чтоб позабыл ты даже слово – нежность.

Чтоб голову свою в шальных кудрях
Как пенный кубок возносил в пространство,
Чтоб обратило в угль – и в пепл – и в прах
Тебя – сие железное убранство.

Когда ж к твоим пророческим кудрям
Сама Любовь приникнет красным углем,
Тогда молчи и прижимай к губам
Железное кольцо на пальце смуглом.

Вот талисман тебе от красных губ,
Вот первое звено в твоей кольчуге, –
Чтоб в буре дней стоял один – как дуб,
Один – как Бог в своем железном круге!

Я не мятежница – и чту устав:
Через меня шагнувший ввысь – мне друг.
Однако памятуй, что, в руки взяв
Себя, ты выпустил – меня из рук.

Два дерева хотят друг к другу.
Два дерева. Напротив дом мой.
Деревья старые. Дом старый.
Я молода, а то б, пожалуй,
Чужих деревьев не жалела.

То, что поменьше, тянет руки,
Как женщина, из жил последних
Вытянулось, – смотреть жестоко,
Как тянется – к тому, другому,
Что старше, стойче и – кто знает? –
Еще несчастнее, быть может.
Два дерева: в пылу заката
И под дождем – еще под снегом –
Всегда, всегда: одно к другому,
Таков закон: одно к другому,
Закон один: одно к другому.

О души бессмертный дар!
Слезный след жемчужный!
Бедный, бедный мой товар,
Никому не нужный!

Сердце нынче не в цене, –
Все другим богаты!
Приговор мой на стене:
– Чересчур легка ты.

– Прощай! – Как плещет через край
Сей звук: прощай!
Как, всполохнувшись, губы сушит!
– Весь свод небесный потрясен!
Прощай! – в едином слове сем
Я – всю – выплескиваю душу!

Руки заживо скрещены,
А помру без причастья.
Вдоль души моей – трещина.
Мое дело – пропащее.

А узнать тебе хочется,
А за что я наказана –
Взглянь в окно: в небе дочиста
Мое дело рассказано.

Вчера еще в глаза глядел,
А нынче – все косится в сторону!
Вчера еще до птиц сидел, –
Все жаворонки нынче – вороны!

Я глупая, а ты умен,
Живой, а я остолбенелая.
О, вопль женщин всех времен:
«Мой милый, что тебе я сделала?!»

И слезы ей – вода, и кровь –
Вода, – в крови, в слезах умылася!
Не мать, а мачеха – Любовь:
Не ждите ни суда, ни милости.

Увозят милых корабли,
Уводит их дорога белая…
И стон стоит вдоль всей земли:
«Мой милый, что тебе я сделала?»

Вчера еще – в ногах лежал!
Равнял с Китайскою державою!
Враз обе рученьки разжал, –
Жизнь выпала копейкой ржавою!

Детоубийцей на суду
Стою – немилая, несмелая.
Я и в аду тебе скажу:
«Мой милый, что тебе я сделала?»

Спрошу я стул, спрошу кровать:
«За что, за что терплю и бедствую?»
«Отцеловал – колесовать,
Другую целовать», – ответствуют.

Жить приучил в самом огне,
Сам бросил – в степь заледенелую!
Вот что ты, милый, сделал мне!
Мой милый, что тебе – я сделала?

Все ведаю – не прекословь!
Вновь зрячая – уж не любовница!
Где отступается Любовь,
Там подступает Смерть-садовница.

Само – что дерево трясти! –
В срок яблоко спадает спелое…
– За все, за все меня прости,
Мой милый, – что тебе я сделала!

Как у молодой змеи – да старый у́ж,
Как у молодой жены – да старый муж,
Морда тыквой, живот шаром, дышит – терем
дрожит,
От усов-то перегаром на сто верст округ разит.

Как у мачехи у младенькой – сынок в потолок,
Не разбойничек, не всадничек, не силач,
не стрелок,
Вместо щек – одни-то впадинки, губы крепко
молчат.
Как в дворцовом палисадничке гусли
за полночь бренчат…
Поведешь в его сторонку оком –

Смотрит в стену.
Дай-ка боком
Д’ненароком
Да задену!

Спит Царевич, распростерся,
Спит, не слышит ничего,
Ровно палочкой уперся
Месяц в личико его.

Соврала, что палочкой:
Перстом светлым, пальчиком.
И стоит бабенка шалая
Над мальчиком.

«Скрытные твои ресницы, –
Без огня сожжена!
Отчего я не девица,
А чужая жена!

Отчего-то людям спится,
А мне плачется!
Отчего тебе не мать родная
Я, а мачеха?

На кроваточке одной
Сынок с матушкой родной.
С головеночкой льняной
Ребеночек мой!

Молчи, пес цепной!
Не реви, царь морской!
Проходи, сон дурной!
Ребеночек – мой!

В кипяток положь яйцо –
Да как не сварится?
Как на личико твое цветочное
Не зариться?

Для одной твоей лежанки
Я на свет рождена.
Я царевичу служанка –
Не царева жена.

Обдери меня на лыко,
Псам на ужин изжарь!
Хошь, диковинный с музыкой
Заведу – куба́рь?

Гляжу в зеркальце, дивлюся:
Али грудь плоска?
Хочешь, два тебе – на бусы –
Подарю глазка?

Не введу в расход, – задаром!»
А сынок в ответ:
– К взрослым пасынкам – нестарым
Мачехам ходить не след. –

*
«Дай подушечку поправлю!»
– Я сам примощусь! –
«Как же так тебя оставлю?»
– Я и сам обойдусь! –

«Ай пониже? Aй повыше?»
– Мне твой вид постыл! –
«Видно, разум твой мальчиший
Звоном по́ морю уплыл.
Али ручки не белы?»
– В море пена белей! –
«Али губки не алы?»
– В море зори алей! –

«Али грудь не высока?»
– Мне что грудь – что доска! –
«Можно рядушком прилечь?»
– Постеля узка! –

«Коль и впрямь она узка – свернусь в трубочку!
Говорливые мои шелка? – скину юбочку!
Все, что знала, позабыла нынче за́ ночь я:
Я крестьяночка, твоей души служаночка!»

А Царевич ей в ответ
Опять все то же:
Все: негоже, да не трожь,
Не трожь, негоже!

«Али личиком и впрямь не бела?»
– Не страми родство, да брось озорство! –
«Ох, зачем тебя не я родила?»
– Мне не надо твоего – ничего! –

«Ох, височки, волосочки мои!»
– Корабельные досочки мои! –

*
Поздний свет в ночи, да треньканье струн…
То царевичев усердный шептун
Три свечи зажег – да вниз головой,
Да псалмы поет на лад плясовой.

На угодничков плюет, давит мух,
Черных сродничков своих славит вслух.
– Распотешь себя, душа, распотешь! –
Над лампадочкой святой клонит плешь.

– Слюнка, слюнка моя, верный плевок!
Ты в лампадочке моей – поплавок.
Я недаром старичок-колдунок:
Не царевичев ли вижу челнок?

Шея лебедем, высок, белогруд,
В нем Царевич мой, и я с ним сам-друг.
Всколыхнулася лазурная рябь:
К нам на гусельный на звон – Жар-Корабь!

Подивись со мной, пророк Моисей!
Купины твоей прекрасной – красней!
Посередке же, с простертой рукой –
Не то Ангел, не то Воин какой.

Что за притча? Что за гость-за-сосед?
Не то в латы, не то в ризы одет!
С корабля кладет две легких доски,
Да Царевичу дает две руки.
Всполохнулся мой Царевич – погиб! –
Половицы тут в ночи: скрип да скрип,
Голосочек тут в ночи: «Дядь, а дядь!
Научи меня, старик, колдовать!
Опостылела царева кровать!
Я с Царевичем хочу ночевать».

– Что ты, матушка, кто ж с пасынком спит? –
«Царь с бутылкою в обнимку храпит.
Ты царевичеву кровь развяжи:
Коршунком ко мне на грудь положи!»

Усмехнулся в бороденку старик:
Хоть царица, а проста на язык!
Ночевать одной, поди, невтерпеж.
– Что ж, краса, мне за работу кладешь?

«Положу тебе шесть сот соболей».
– Мне плевочек твой единый милей!

«Скат заморского сукна на кафтан».
– Из сукна того скатай сарафан!

«Так червонцев нагружу чугунок».
– Дешев, дешев тебе царский сынок!

Приклонись ко мне, Царица, ушком,
Цену сам тебе скажу шепотком. –

Помертвела ровно столб соляной,
Д’как сорвется, д’как взовьется струной,

Как плевком ему да вызвездит лоб.
«Хам! Охальник! Худородный холоп!

Целовать тебя – повешусь допрежь!»
Старикашка ничего, вытер плешь:

– Хочешь проку, красоты не жалей!
Погляди-ка ты в лампадный елей!

Дунь и плюнь! Сделай рябь!
Что ты видишь? – «Корабь.

Без гребцов-парусов,
Само море несет».
– Ну-кось? – «Чтой-то темно».
– Плюнь на самое дно!

Ну-кось? – «Ходко бежит!
Кто-то в лежку лежит:
Человек молодой…
– Светел пасынок мой!»

Смотрит в синюю гладь.
Ничего не видать.

– Перстень в маслице брось!
Ну-кось? – «Рученьки врозь.
Бусы в левой руке,
Гусли в правой руке.

Привалился к корме.
Думу держит в уме».

– Топни правой ногой!
Что ты видишь? – «Другой
В синеморскую хлябь
Выплывает корабь.

В сини-волны в упор
Грудь высокую впер.
Посередке – костер,
Пурпуровый шатер».

– Полный круг обойди!
Ну-кось! Зорче гляди! –

«Душу сперло в груди!
Дева всех впереди!
Великановый рост,
Пояс – змей-самохлест,
Головою до звезд,
С головы конский хвост,
Месяц в ухе серьгой…»
– Топни левой ногой! –

Левой ножкой топнула,
Да как охнет, взглянув!
Да как навзничь грохнется,
Колен не согнув!

Да как затылком чокнется
С заслонкой печной! –
Подсмотрел в окошечко
Месяц, сторож ночной.

*
– Ох вы, бабьи дела келейные! –
Положил свою кладь на лавочку.
– Вынь из ближнего, из нашейного
Из платочка сваво – булавочку.

Ты упрись ею в грудь высокую,
Напои ее кровью досыта.
А пленишь молодого сокола,
Помяни и меня, красоточка! –

Дерганула рукою спешною:
Грудь раскинулась – цветом яблочным!
Вынимает из тела грешного
Пурпуро́вую – всю – булавочку:

«Всю до капли кровь
За его любовь!
Всю из жилок прочь
За одну за ночь!»
Тот булавку враз
Ртом клыкастым – хвать!
– Как начнет в волнах
Дева-Зверь вставать –

И вколи ему змейку в шиворот,
Чтобы вся их любовь – навыворот!
От булавки той – будет крепко спать,
Она звать его, а он пуще спать…
Ляжет парень смирней травиночки,
От кровиночки-булавиночки.

Вру – оставь в руке
Бороденки клок! –
А она в тоске:
«Получай залог!»
И, прильнув к бороде взъерошенной,
В ночь – с улыбочкой перекошенной.

*
Лежит Царевич мой бессонный,
Как лебедь крылья разбросал;
«Все отдал бы, весь сан престольный,
Кто бы мне душу распростал!

Не естся яблочко румяно,
Не пьются женские уста,
Все в пурпуро́вые туманы
Уводит синяя верста.

Каким правителем вам буду,
Каким героем-силачом –
Я, гусляришка узкогрудый,
Не понимающий ни в чем!

Как с конницей-свяжусь-пехотой,
Когда до бабы не охоч!»
И, опершись на локоточек,
Такой унылый смотрит в ночь.

*
А за дверью скреб да скреб…
«Дядька, ты?»
– Я, твой лодырь,
Твой холоп-лысолоб!

Светлый колос мой, опять клонишь лоб?
Слабый голос твой меня силком приволок!

Что ж не спишь опять? – «Не сплю, не дремлю,
Дрему, радужную птицу, ловлю.
Поступь легкая, и птица близка,
Да ни сети у меня, ни силка».

– Не испить тебе бы маку? –
«He в настойке суть!
В этих подлостях и так уж
Я увяз по грудь.

Все-то нежат день-деньской,
Тешат, нянчат, –
Ровно цветик я какой,
Одуванчик!

Отчего душа теснится,
Грудь для вздоху мала?»
– Оттого, что Чудо-Птица
В ней гнездо завила.

«Отчего на бабьи речи
Весь – как ржавый замок?»
– Оттого, что узкоплечий:
Не по гостье – домок!

«Отчего корабь морями
Сам без весел плывет?»
– Оттого, что за морями
Царь-Девица живет!

Не слетались голуби
К окну, за крупой –
Встал Царевич сгорбленный,
Кручинный такой.

Вкруг очей – что обручи,
Набились круги.
Чай, опять на ковричек –
Да с левой ноги!

Гребешок потрагивал –
Из рук пустил!
Сапожок натягивал –
Да так застыл.

«Не понять, чем бабам
Моя суть хороша!
Руки-ноги слабые,
Как есть – лапша!

Награди халатиком,
Крещеный мир!
Цельный полк как я таких
Взойдет в мундир.

Кто б меня да ту́рманом
Да в тартарары!
Где глаза лазурные?
Две черных дыры.

Снеговее скатерти,
Мертвец – весь сказ!
Вся-то кровь до капельки
К губам собралась!

Василька от робости
В полях не сорву.
Киньте в воду – пробочкой
Поверх всплыву!

Само солнце пятится,
Не кажет лица.
Видно, в полночь, в пятницу
На свет родился.

До́ любви нелакомый,
Себе немил –
Видно, месяц, плакамши,
Слезой обронил».

*
Слабыми руками
Вдоль перил витых,
Слабыми шажками
С лестничек крутых.

Не трубили зо́рю
С крепостной стены.
В небесах Егорий
Не разжег войны.

Спит кузнец над горном,
Спит косарь в копне.
– Чей глазочек черный
В слуховом окне?

Что за соглядатай
Мерит даль зыбе́й –
Выше голубятни,
Раньше голубей?

Нет такой вершины,
Чтоб тоске – крута!
Лучше всех аршинов –
Черный взгляд-верста.

Берегитесь, люди,
Некаленых стрел!
Ветр с кудрями-грудью,
Как любовник, смел.

Уж такой ревнитель!
Всюду – враз – рука!
Что б дружочку прыти
Взять у ветерка?

«Дар ты мой обманный,
Клад непокупной!
Ровно столб туманный,
Аль дымок степной…

Пьет – отца хоронит,
А ступнет шажком –
Вот сейчас обронит
Ножку с сапожком.

Шагай с косогору,
Плыви – вдаль – водой…
Не уйдешь от взору
Мачехи младой!

Все ж на Зверь-Солдатку
Не откроешь глаз:
В вороток твой сладкий
Я змеей впилась!»

*
– Ох ты воля! – дорогая! – корабельная!
Окиянская дорога колыбельная!

*
Прискакав с ночной атаки
(На лбу – пот росою крупной),
У окна сваво, над взморьем,
Царь-Девица саблю чистит.

На плече на правом – голубь,
На плече на левом – кречет.
У ее подножья нянька
Ей сапожки начищает.

«Ох ты, царь мой, Царь-Девица,
Вихрь-Девица, Жар-Девица!
Нету мне с тобою сладу,
Не покоишь мою старость.

Погляжу на кудри гривой,
Погляжу на взор пожаром –
Как не я тебя, а львица
Львиным молоком вскормила!

День встает – врага сражаешь,
Полдень бьет – по чащам рыщешь,
Вечер пал – по хлябям пляшешь,
Полночь в дом – с полком пируешь.

Люди спать – ты саблю точишь,
В церковь – псов из ручек кормишь.
Вся родня и отступилась.
Дай-ка правую мне ножку!»

Рассмеялась Царь-Девица:
«Мне и любо без родни-то!
Огнь – отец мне, Вода – матерь,
Ветер – брат мне, сестра – Буря.
Мне другой родни не надо!»

Осерчала нянька: «Полно
Ржать-то, ровно кобылица!
Как бы этим ржаньем всех-то
Женихов не распугала!»

Пуще Дева-Царь хохочет:
«Эка сладость – женихи-то!
Мой жених – мой меч пресветлый,
Меч мой сабельный, веселый:
Мне других дружков – не надо!»

Пригорюнилась тут нянька:
«Порвала б цветочков в поле,
Завела б себе подружек,
Позабавилась б маненько…»
Ей в ответ с усмешкой Дева:
– «Трубный звон – моя забава!
Мне иных забав – не надо!»

«Первенчалась бы с красавцем, –
Нянька у ней в ножках хнычет, –
Сбросила б наряд свой мерзкий,
Да над люлькой над роскошной,
Над пеленочной заботой,
Всю бы ночь, заместо гульбищ,
Все бы пела-распевала».

Топнула ногой тут Дева:
– Нянька ты, а я – Царь-Демон!
Кой мне черт в твоих пеленках!
Бранный быт – моя забота!
Мне иных забот – не надо!

…Отстранись-ка, нянька, что́ за
Звон с воды встает за чудный?
Чтой-то под моим окошком
Волны за слова лепечут?

Читайте также:  Адаптол при бессоннице отзывы

*
– Гусли, гусли-самозвоны,
Вся забавушка моя!
Из зубчатой из короны
Ни зубца не стою я.

Не слыхал еще, как бабы
По ночам толкуют сны.
Гусли, гусли – вся забава
Осьмнадцатой весны!

Я, мальчишка узкогрудый,
С бранным бытом незнаком.
Гусли, гусли-самогуды
Мне – единственный закон!

Я до смертного до поту
Не отстану от струны!
Гусли, гусли – вся забота
Осьмнадцатой весны!

*
Просияла Царь-Девица:
Терем враз озолотила.
«Баб не любишь? Драк не любишь?
Ну, тебя-то мне и надо!
Как, к примеру, Дева-Царь я,
Так, выходит, – Царь-ты-Дева!
Уж с таким-то голосочком
Муж за прялку не засодит!»

Хлопнула тут Царь в ладоши:
«Повели, чтоб тем же часом
Вихря-мне-Коня седлали!»

Хлопнула в ладоши дважды:
«Повели, чтоб тем же часом
Был Корабь готов к отплытью!»

Трижды хлопнула в ладоши:
«Повели, чтоб тем же часом
Для прощального параду
Там, на площади великой,
Все наши полки сбирались!
– Дура старая, что хнычешь?
Али жалко, что последний
День встает наш, Царь-Девицын?» –

«Ошалела я от счастья, –
Нянька хнычет под ногами, –
Знать, за все мои молитвы, за слезные,
Вить гнездо тебе, моя орлица безгнездная!
Знать, недаром карты врали,
Знать, недаром я все ночи,
Притаясь, наряд венчальный
Тебе шила-расшивала.
Утюжок пойду поставлю:
Хоть и глаженый, а надоть
Для красы провесть маненько…

«Kaк в раззолоченной попонке
Негоже бранному коню,
Ужель атласною тряпчонкой
Свою же славу заслоню?
Цельному войску господином
Была, – так справлюсь и с одним!
Одним своим лучом единым
Мы светел-месяц полоним».

Опоясалась тут саблей,
Свистнула в кулак свой смуглый,
И на зов ее кулашный
Вихорь-Конь к ней на крылечко
Белой молнией взлетает.

«Ну, простимся, нянька, что ли?
Там, на площади великой,
Будет нам не до тебя уж».

Чмокнула с размаху няньку
В рот морщинистый, соленый,
И с окошечка резного
Коню на спину с размаху
Белой птицею махнула.

*
Не колосочки овсяны́е
До солнышка встают в ряды, –
То ратнички ее стальные
Равняются на площади.

Толк по рядам прошел безвестный:
«Не будет Девы-нам-Царя!»
И что нам до зари небесной,
Когда земная нам заря!
Топчи, конь вражеский, посевы!
Все́ в море кол’кола, звонарь!
И вздох тут: «Дева! Дева! Дева!».
И рокот: «Царь наш! Царь наш! Царь!»

Грудь в светлых латах, лоб – обломом,
С подсолнечником равен лик.
Как из одной груди тут громом:
«Сам Михаил-Архистратиг!»

«Здорово, стан сильномогучий!» –
Гремит громоподобный глас.
Рече́ – и, рассекая тучи,
Промеж рядочков понеслась.

Конь с Де́вицею точно сросся;
Не различишь, коли вдали:
Хвост конский, али семишерстый
Султан с девичьей головы!

Как вихрь промеж рядочков вихрит,
Пот – градом сквозь пожар ланит.
Лишь где на том конце затихнет,
Уж на другом конце гремит.

Уж никогда грозней да лучше
Трубач губастый не трубил.
Гром-барабанщик обе ручки
По локоток себе отбил.

Как облачная рать в лазури –
Полк за полком, полк за полком.
И подает полкам Царь-Буря
Тут знак малиновым платком.

«Прощайте, верные мундиры!
Стан сухопутный, стан морской!
Как вам – такого командира,
Команды мне не знать такой.

Ни сына у меня, ни дочек,
Вся без остатку пропаду!
Кто на маво коня да вскочит,
Того наследником кладу.

Перехожу в иную веру,
Всю вольность отдаю за грош…
Но следом моему примеру –
Вы бабами не станьте тож!»

Словно лес какой червонный –
Все склоняются знамена…

Словно лик какой явленный –
Все склоняются колена.

Словно реки в половодье –
Слезы светлые текут.

*
«Рев – сарафанам; кровь – доспехам! –
Им Дева молвит свысока. –
Смерть самое встречают смехом
Мои усердные войска.

Аль осердить меня решили?»
Стойком на стременах встает,
Всем руки сильные, большие
На целование дает…

«Чад не балуйте, баб не бейте,
Мечом рубите новизну!
А помянуть меня – пропейте
Сегодня всю нашу казну!»

– Прощайте! – почернела разом,
– Простите! – разломила щит…
Мчит, а за ней против приказу
Гром-барабанщик следом мчит.

«Как две руки мои отбиты,
Дай хоть с мизинца ноготок!»
На всем скаку рукой сердитой
Раздергивает жар-платок.

Рвет надвое платок-ширинку,
И, голову пригнув к плечу:
«На, барабанщик, половинку!
Другая будет трубачу».
*
Песнь прежалостную тут мы споем:
Как прощалась Царь-Девица с конем.

Как дружочка за загривок брала,
Сахарочку в рот брусочек клала,

Целовала как, огня горячей.
Промеж грозных, промеж кротких очей,

Прижималась как – щекой золотой
К конской шее лебединой, крутой…

Повязавши как шнурком поясным,
В ножки кланялась поклоном земным,

Как покорно – что гайдук-есаул –
Белый конь в ответ колено согнул,

Как пригнушись, чтоб не слышал никто,
Сотворила ему речь на ушко.

*
И еще-то мы прибавим к сему,
Как все слезки до единой ему

Сцеловала – ровно брат-ей-жених –
С карих ласковых очей дорогих,

Как все жилы напружились на лбу,
Себе в кровь как закусила губу.

Как по сходням взошла
Стопудовой пято́й,
Как прах с ног отрясла,
Как махнула рукой.

Полк замертво свалился пьяный.
Конь пеной изошел, скача.
Дух вылетел из барабана.
Грудь лопнула у трубача.

*
«Что за костер это мчится в степях синих вод?»
– То сваму счастью навстречу красотка плывет.

«Кто ж у ней славно так правит рулем-
кораблем?»
– Море им правит, так во́т он и прет напролом!

«А под шатром-то, с лицом-то как шар
золотой,
Что там за Воин – за Ангел – за Демон такой?

Каску хвостатую ветр ему сшиб набекрень,
Ростом-то – башня, в плечах-то косая сажень!

В хладной пучине, чай, крестит купецкую
тварь?»
– Мчит на смотрины, а имя ему – Дева-Царь.
«Как это?» – Так это! – «Что ж за краса без
косиц?»
– Кос всюду досыта! А светлолиц, круглолиц, –

Солнцу на ревность! – «Уж больно плеча́
высоки!»
– А поясочек-то! Перстень берет в пояски!

Спорить-то нечего! Каб не свобода-душа:
Кабы не плечики – вся б в перстенечек прошла!

Так, почаевничав позавчерашним хвостом,
Спор-заводили-беседу акула с китом.

*
Отдыхает зыбь-красотка
От ночи своей от ндравной.
Идут ровно, идут славно,
Идут славно, идут ходко.

Словно месяц в полнолунье –
Звон собой все море занял.
Струнки, струнки-говоруньи,
Жилочки мои бараньи!

Лежит Царский сын на спинке,
Гусельки зажал любовно,
Ходят пальцы без запинки,
Ходят славно, ходят ровно.

В чудный час передвосходный
Мой совет тебе – кто б ни был!
Меняй страстный путь на водный!
Бросай бабу, – иди к рыбам!

Говорят: яд рыбий горек,
Говорят: яд бабий – тоже!
Да по крайности не спорит,
Как с нее сдираешь кожу!

Бабе: дура! она: ро́дный!
Ты ей в рыло, она: милый!
Не теряй на подлость силу
В чудный час передвосходный!

Эх вы, царские сыночки!
Эх мы, сосны-чернолесье!
– Ни денек тебе, ни ночка,
Ни заря тебе, ни месяц.

Ни корабь тебе, ни зыбка,
В ней ни муж тебе, ни дева,
Ни гармонь в pyкax, ни скрипка,
Ни те вправо, ни те влево…

Вдруг как вскочит корабь-лодка,
Как припустится с прискоком!
Уж не ровно, уж не ходко:
Идут скоком, идут боком.

Уж такая дурь да дикость,
Новгородское аж Вече!
«Ну-кось, дядька, погляди-кось:
Ай корабь какой навстречу?»

Отвечает тот, осклабясь:
(Дух учуял Царь-Девицын!)
«Ни в волне мозгов, ни в бабе!
Стало – нечего дивиться.

В море плыть – не землянику
Брать, аль в шахматы-бирюльки!
То – корабь тебе, то – люлька!
Лучше песню затяни-ка».

Тот поет, а рев вокруг-то:
Точно львица с львом сцепилась!
Привстает гусляр по грудку:
«Что за притча? Ай взбесилось?

До зари-то, глянь, час цельный,
А волна-то, глянь, – кровь-кровью!»
– Пой, сыночек, на здоровье! –
«Нет уж, – не до колыбельной!»

Хлябь-то тигрой полосатой:
Вал пурпурный, вал червонный…
– Спи, сыночек, час-то сонный! –
«Нет уж, дядька, не до сна тут!»

Хочет встать, а тот булавку
Ему в шиворот – как вгонит!
Хочет встать, а сон-то клонит,
Как ягненочка на травку,
Как купца валит к прилавку…
Спит…

Тут как вздрогнет жук навозный,
Раб неверный, тварь иудья:
С кораблем-челном – грудь с грудью –
Жар-Корабь стоит, гость грозный.

*
То не солнце по златым ступеням –
Сходит Дева-Царь по красным сходням.

Под военной да под веской стопой
Чуть не треснул весь челнок скорлупой.

Руки в боки – ровно жар-самовар!
Зычным голосом речет: «Где гусляр?»

Дядька в ножки ей – совсем обопсел!
Аж по-песьему от страху присел.

Д’ну по доскам башкой лысой плясать!
Д’ну сапожки лизать, лоснить, сосать!

Д’как брыкнет его тут Дева-Царь по башке:
«Что за тля – да на моем сапожке?»

Д’как притопнет о корабь каблучком:
Дядька – кубарем, в волны – ничком!

«Будешь помнить наш сапог-леденец!
Где гусляр – сын царский – знатный певец?»

Шипом-свистом тот с коленочек: – Спят-с!
«Я б за свист тебя змеиный – да бац

По щеке – да вот боясть-то кака́:
Змеем-гадом провоняет рука!

– Тише, волны, синеморская рать!
Голосочку мне сваво не слыхать! –

Где ж он?» – Духом вам представлю всю суть, –
Лишь изволите коленку согнуть! –

Смотрит: не́ шелк-янтарь – мусор-товар:
На дне – с гуслями в обнимку – гусляр!

Взглянила – д’как расхохочется!
В ладошечки – д’как всплеснет
«Я-чай, еще в пеленки мочится,
Пустышечку еще сосет!

Без перстня, без попа, без венчика,
Ну, было мне о чем тужить!
Не думала я себе младенчика
От взгляду одного нажить!
Забыла я тебе пеленочек, –
Прости меня за недосмотр!
Смотрю-ка на тебя, миленочек:
Смотрины-то смотреть – не смотр!»

И водит все –
По бровочкам,
По лобику
Рукой.
«Молоденький!
Да родненький!
Да плохонький какой!

В серебряном нагрудничке,
И кольчики занятные.
И ничего, что худенький, –
На личико приятненький».

Сгоняет муху с бровей,
Равняет руку с своей.

«Как суха корочка!
Как есть – без мякиша!
Твоя-то – перышко,
Моя-то – лапища!

И каждый пальчик-то
Как царь закованный!
А моя – черная
Да бесперстневая!
Твоя – ковры расшивать,
Моя – дубы корчевать».

И к люботе припав
Лбом смуглым сводчатым –
По волосочкам-то
Да по височкам-то…

«Твои-то тонкие,
Лен – волосенки-то!
А мои – конские,
Что струны – звонкие!

Дай, вошку поищу,
Головку почешу.

Уж такого из тебя детину вынянчу,
Паутинка ты моя, тростинка, шелковиночка!»

И гласом гневным вдруг:
«Ох, старый змей-паук!

На живодерню гож:
Дурной уход ведешь!

Чай, по снегам водил
Ступнями босыми,
Поил не до́пьяна,
Кормил не досыта…

– Тонее тросточки!»
А дядька-хитростник:
«Были бы косточки, –
Мясцо-то вырастет!

Что ж, что весом плох, зато стройнее сосенки!
По плечо тебе, небось, – такой высоконький!»

Та грудочкой склоняется,
Тот ручкой заслоняется, –
Чтоб солнышко ему, должно,
Личика не нажгло.

– Гляжу, гляжу, и невдомек:
Девица – где, и где дружок?

Ты расплетись, вере́вьице!
Где юноша? Где девица?

То́т юноша? – лицом кругла,
То́т юноша? – рука мала:

Одной косы две плеточки,
Две девицы-красоточки.

Да больно вид-то их таков, –
А ну-ка двое пареньков?

То́т девица? – глядит насквозь!
То́т девица? – коленки врозь!
Одной руки суставчики,
Два юноши-красавчика.

Чтоб не испортил нам смотрин
Неверный разум наш Фомин. –

Где царь не приложил печать,
Там надо на́двое решать:

Кто сам с косой да в юбочке –
Тому пускай – два юноши.

Кто вокруг юбок веется –
Тому пускай – две девицы.

А ну́ как зорче поглядим –
И вовсе все обман один,

И вовсе над туманом – дым,
Над херувимом – серафим?

*
И ладит, и гладит,
Долг девичий пло́тит.
Ресницами в самые веки щекотит.

Чай, синие очи-то,
Как по́ морю плыть!
И видеть-то хочется,
И жалко будить.

Над ухом аукает:
«Жених мой! – Ау!»
На грудке баюкает
Добычу свою.

«Спи, копна моя льняная,
Одуванчик на стебле!
Будет грудь моя стальная
Колыбелочкой тебе.

Сна тебя я не лишаю,
Алмаз, яхонт мой!
Оттого что я большая,
А ты – махонькой!

Что шелка – щека,
Что шелка – рука!
Ни разочку, чай, в атаку
Не водил полка.

Спать тебе не помешаю,
Алмаз, яхонт мой!
Оттого что я большая,
А ты – махонькой!

*
Что за дивный твой за сон за такой?
Дай-ка взбрызну да водицей морской!

– Держись, дружок хорошенький!» –
Берет воды пригоршенку:
«Тебе для раза первого
Твой сонный грех прощу!

Чтоб крепло тело бренное,
Морской водою пенною –
На подвиги военные
Младенчика крещу!

Чтоб светлым встал, чтоб век не спал,
Одним своим речением,
– Морским своим крещением –
Младенчика крещу!

Чтоб цельный полк поклал перстом,
Чтоб первый гром пред ним ползком,
Чтоб Деву-Царь согнул кольцом –
Младенчика крещу!»

*
То не тучка молодая
Лен кропит:
То дружочка – дорогая
Водой плещет, поливает,
А он спит.
На лице его из воску –
Как серебряная россыпь,
Как серебряные слезки, –
По лицу его из воску –
На все стороны – полоски –
Струйки светлые – текут.

*
«И не взглянет! А уж знаю – глазаст!
Всем хорош, да больно спать-то горазд!

А пора бы уж глазочкам из горенки!
Погляди – меньше вершочку до зореньки!

Ровно шерстка на ягнятах-баранах –
Весь восход-то в завиточках румяных!»

*
Старик над ним: «Все гусельки!
От них и сон глубок!»
Краса над ним: «Где ж усики?
Осьмнадцатый годок!

Пора бы уж травиночке,
Пробиться на лужку!
За первую пушиночку
Весь сон тебе прощу!»

И, зардевшись пуще каски своей,
В лоб целует – промеж ровных бровей.
Дрогнули веки,
Руки разжал.
Вдоль лица – некий
Блеск пробежал.

Звякнули – выпав из ручек – гусли,
Дева над ним:

«Синих очей твоих аль дождусь я?»
Но – словно дым –

Изнизу – вдоль впалых щек –
Облак – мо́рок – обморок.

*
Постояла Дева-Царь, пождала́:
«Ох ты яблок мой-изюм-шептала́.
А достать тебя – Господь умудри!»
Вынимает из височной кудри
Горсть крученых-перкрученых струнищ,
Горсть червонных-золотых волосищ.

«Не видали вы такого руна!
Каждый волос – золотая струна! –

Передашь их Гусляру на струнье,
Пусть звончей бренчит во имя мое!

Таких на рынке нету струн.
Становься, старый змей, во фрунт!
Руки по швам,
Червяк земли!
Зело́ моим словам
Внемли!

Чтоб вышла из него болесть –
Дашь яблочка ему поесть.

А пить ему вино, не квас, –
Вот будет первый наш приказ.

Чтоб выхмелил весь сонный хмель –
День за́ море, Гусляр – в постель.

От мух рединкою накрой, –
Вот будет наш приказ второй.

Вставал чтоб правою ногой,
Чтоб мылся хладною водой,

И – весла в ручки! – в добрый час!
Вот будет третий наш приказ.

Да чтоб струночек не рвал – поминаньица,
Да чтоб первым приплывал – на свиданьице!»

*
Стоит – дитя над пряником, –
Стоит, очей не сводит.
На личико кудрями-то
Резную тень наводит.

«Прощай, мой невзаправдошный,
До завтра, сласть нерусская!
На первый раз – вприглядочку,
А уж второй – вприкусочку!

Поцеловала б в лоб еще,
Да уж боюсь – без навыку!
Пока еще заботушкой
Не стал – прощай, забавонька!»

Сапожок чрез борток,
Ногой легкою – скок
Домой, в красный чертог.
На простор синих волн –
Толк – Царевичев челн!

Меж Солнцем и Месяцем
Верста пролегла.
Султан конский трепется.
Поплыл. – Поплыла.

*
Не заноза из тела вон –
То из ткани булавка вострая,
То на личике снеговом
Глаза синие, синемо́рские,

Бьет ресницами – на́
Локоточек привстал.
Промеж бровками трет:
«Уж и долго я спал!

Ровно дождь меня тонким
Серебром поливал.
Ровно жавронок звонкий
Вкруг меня ликовал».

– То не пташечка-резвушка
Ликовала, –
То тебя твоя подружка
Миловала.

Аукала, агукала,
На жар-груди баюкала,
В кудрях тигрицей рыскала,
В лицо водицей прыскала.

Бушевала над тобой – как в день судный!
Да уж сон-то твой такой – непробудный!

«И снится мне, – молвит,
Лоб-гладя-чело, –
Что красное солнце
На лоб мне сошло.

Лежал, не завесясь,
Ан и вышел ожог!»
– Ох, бел ты мой месяц,
Меловой пирожок!

И солнца-то нетути
Тебе лоб припекать!
То губ царских редкостных
Дорогая печать. –

Не слышит Царевич
Тех дивных речей.
Глубь сонную мерит
Верстою очей.

«И снится мне, – охает,
Руно гладя волос, –
Что с куполу с грохотом
Сто цепей сорвалось».

– Тебе бы припарочек
Штук пяток на башку!
То первый подарочек
От невесты – дружку! –

Принимает в ручку белую
Волоса червонные.
А рука-то занемелая,
А рука-то сонная…

Волосок пить-есть не просит…
Ручку раскрывает,
За волосиком волосик
Из руки роняет.

– Эх вы, с головы беспутной
Кольцы завитые!
У морских цариц на лютнях,
Чай, звонят, златые!

источник